Нам часто кажется, что алкоголики — это те зловонные опустившиеся люди со стеклянными глазами и бессвязной речью. На самом деле, очень трудно определить, когда последний барьер пройден и в жизни человека остается лишь один смысл — спиртное. Наша героиня, пожелавшая остаться анонимной, честно поделилась с VOICE жуткой историей своей борьбы. И своей потери.
«Ваше состояние можно понять, — говорила мне врач-психиатр, когда я пришла к ней с просьбой выписать мне сильнодействующие таблетки, потому что прошло почти два месяца с момента его гибели, а я не только не могла стабилизироваться, а наоборот, всё глубже погружалась в пучину мрачного кошмара. — Весь ваш мир рухнул. Вы потеряли всё, чем вы жили», — продолжала врач. А я внезапно (теперь я думаю, что это был хитрый ход опытнейшей докторши, имевшей дело с сотнями разных подобных моему случаев) встрепенулась, глубоко вдохнула и вдруг сказала себе: «Ну нет! Я потеряла много, я потеряла очень дорогое, но это не вся я и не весь мой мир. И я выкарабкаюсь и буду жить дальше. Моя жизнь страшно покачнулась, но она не закончилась».
Того же нельзя было сказать о нем в последние пару лет его жизни. Мой муж пил. Он пил всю свою сознательную жизнь, пил легко и весело, не становясь ни угрюмым, ни агрессивным, не теряя ни во внешности, ни в карьере. Напротив, умение выпить много на деловых и дружеских застольях делало его привлекательным в глазах людей и помогало ему продвигать деловые знакомства — такой вот у него был дар.
Любые попытки — мои, его предыдущих подруг, разумных друзей, родителей — внушить ему осторожность и меру в употреблении алкоголя встречали абсолютное непонимание: «Вам что-то разве мешает? Я буяню? Я мало зарабатываю? Я кого-то обижаю? Мне даже не бывает плохо. Мне — хорошо! И я могу пить, могу и не пить».
С этим было трудно спорить, более жовиального, жизнерадостного человека было трудно себе представить. Конечно, я, как его самый близкий человек, видела его внутренние конфликты, такой типичный мужской «бой с самим собой» и с комплексами, но он был невероятно силен и не позволял кому-то, в том числе и мне, заглядывать в его слабые места. Мне нужно было просто быть женщиной.
Он сам справится, сам разберётся.
Это мне тоже потом ставили в вину: что не настаивала, не заставляла, не запрещала. Не сумела — не смогла.
Тот, кто любит алкоголика, всегда останется виноватым,что бы он ни делал. Был жёстким — значит загнобил; был мягким – развратил; родила детей — загубила его таланты; не родила — лишила смысла жизни, и так далее. Но это, пожалуй, тема для отдельного разговора.
С мужем перемена произошла в какой-то момент очень быстро и заметно. Наверное, алкоголизм, как всякое злокачественное заболевание, тоже однажды делает рывок. Он стал стремительно терять интерес ко всему. Алкоголь обжился, утвердился в нём и стал выдавливать из его жизни, из мозга, сердца, души всё остальное.
Сначала, как водится, пострадала карьера и работа. Муж, умевший разруливать самые сложные конфликты, за что за ним и охотились хедхантеры, однажды не справился со сложной, но вполне штатной ситуацией и, сказав, что не хочет больше иметь дело с этими козлами, хитроумным способом добился увольнения по сокращению штатов, получив немалое выходное пособие.
Здесь, вероятно, тоже мне нужно было бы проявить твёрдость и скалкой погнать его тут же искать новую работу, но я привыкла доверять своему умному и сильному мужчине и приняла его позицию: «Мне надоело работать в чертовых офисах и заниматься бессмыслицей, я хочу в жизни чего-то более творческого».
Но ничем творческим заниматься он не стал, прожил сбережения и научился выпивать уже с утра. Я пыталась расшевелить его и даже нашла ему действительно интересную работу у своих друзей в большом съёмочном проекте, но он там не удержался — всё чаще и чаще люди вокруг стали казаться ему негодяями и сволочами, его лёгкий нрав менялся, в нём поселился мрачный ворчун, его быстро уволили, и он опять лёг на диван, а вернее, засел в интернет, где внезапно стал участвовать во множестве «диванных» политических дискуссий, сливая туда своё недовольство всем и вся, а на самом деле — собой и своей большой проблемой.
По старой памяти мы несколько раз отправлялись в большие красивые путешествия, я надеялась, что его это развеселит и отвлечёт. Но каждое путешествие превращалось в кошмар, нужно было всегда искать, что бы выпить, мы гуляли по городам от бара к бару, а куда-нибудь на просторы к океану или в горы он отправлялся только с запасами алкоголя во фляжке.
А чаще просто говорил: вы поезжайте, а я полежу в номере. Ему было интереснее остаться с выпивкой и интернетом, его самого, того, кем он был раньше, оставалось всё меньше.
Но мы склонны помнить лучшее, и мне всё время казалось, что это как-то временно, что он сможет справиться с собой, перестать пить, тот, кем он был, — мой самый любимый человек, такой красивый, умный и сильный — вернётся.
Я начала всё-таки бить в набат и уговаривать его лечиться, пойти к наркологу, психотерапевту. Он не хотел. Сам принимал какие-то таблетки, чтоб успокоить меня, первую неделю принимал — потом начинал их прятать и по углам снова находились пустые и початые бутылки. Однажды у него случился неожиданный эпилептический припадок, который врачи скорой определили как алкогольную эпилепсию, а в больнице его положили с какими-то жуткими бомжами в коридоре. Главврач, приятная пожилая дама, завела меня в кабинет и говорила мне: «Девочка моя, ты просто не видишь, что он уже один из них, беги прочь и не оглядывайся, он никогда не станет прежним, ни-ког-да. Поверь мне, я тут работаю и вижу их, а ты просто смотришь на него и видишь в нём того, кем он был, но он уже не тот».
И я ей не поверила. Тем более что после этого случая он вроде бы сам стал пытаться лечиться.
Но каждый раз безуспешно. Самое долгое, сколько он держался трезвым, — пару месяцев. Ходил на занятия группы «12 шагов» и сказал, что там все идиоты, а руководитель группы — сектант; уезжал в православную обитель и вернулся оттуда с утверждением, что «Бога нет»; кодировался и через неделю прочёл, что все эти кодировки — обман пациента, и снова запил. Каждая попытка приводила его во всё более и более отчаявшееся состояние, его сбережения закончились, и он стал униженно искать средства на выпивку, занимая у друзей, выходя на улицу в поисках того, кто ему нальёт, шаря по карманам всё реже и реже приходящих в наш дом гостей.
Но он никогда, ни разу за всё это время попыток борьбы и впадения в отчаяние не заговаривал о самоубийстве и не шантажировал им. Даже мне порой хотелось прекратить всё это для себя каким-то вот таким трусливым способом, я была измучена, мои связи с жизнью тоже истончались, несмотря на то что я много работала и неплохо зарабатывала. На моё состояние сильно влияло и то, что все, и люди, лояльные мне, и его друзья, говорили: уходи. Мои говорили: ты губишь себя, ты просто еле жива. Некоторые из его друзей тоже больше сочувствовали мне, но некоторые считали, что если я уйду — ему будет легче поменять свою жизнь, ведь это «при ней он стал спиваться».
И я ушла. Однажды поставила ему условие: или он немедленно начинает лечиться (я была готова оплачивать его лечение), или я ухожу. Мне пришлось уйти.
Он через некоторое время вернулся из нашей большой съёмной квартиры в центре города в свою, на окраине. Пытался жить с родителями, но они недолго вынесли его общество. Он делал ещё пару попыток «прокапаться» и «кодироваться», но безуспешно. Его продолжали навещать «друзья»- собутыльники, каждый раз срывавшие его из попыток быть трезвым. Теперь их никто не гнал.
Я не пропадала с горизонта, давала ему понять, что я на связи и мы снова можем быть вместе, если он протрезвеет. И я, конечно, ужасно страдала без него. Примерно раз в месяц я его навещала и видела, что и физически, и личностно он всё больше и больше деградирует, и я действительно совсем не понимала, что с этим можно сделать.
Я при этом стала восстанавливаться, занялась спортом и внешностью, стала ходить на вечеринки, путешествовать с друзьями и своими уже живущими отдельно детьми от первого брака. У меня даже появился «роман» — я не влюбилась в своего партнёра, но мне было приятно проводить с ним время, и он отвлекал меня от мучительных переживаний. От мужа, впрочем, этот факт я скрывала. Потом я себя за это очень винила.
